March 23rd, 2021

Голгофа

Можно ли человеку не грешить?

Достоевский, как апостол антихриста (Пост3)

Может ли человек не грешить?  1.2


«— Я тебе должен сделать одно признание, — начал Иван: — я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Милостивого» (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое — пропала любовь.
Об этом не раз говорил старец Зосима, — заметил Алеша, — он тоже говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви, это я сам знаю, Иван…
— Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже. Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей это происходит, или уж оттого, что такова их натура. По-моему, Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо. Правда, он был Бог. Но мы-то не боги».

Комментарий

Иван ставит вопрос о том, как можно любить ближних своих на деле, а не на словах только, при этом заранее уже отвергая ссылки на примеры из жизни святых. И именно потому, он сам первым приводит пример милосердия к нищему из жизни св. Иоанна Милостивого, объясняя поступок святого не любовью к ближнему, а «натащенной на себя эпитимией», и даже называя его «надрывом лжи». Памятуя о том,  что исходит он из своей гностической  веры, удивляться этому не следует. Удивительно, однако же, другое, то, что он отвергает вполне естественное объяснение Алёши поступка святого, как и его непонятности для Ивана – совершенством святого, и несовершенством обычных людей, в силу чего и возникает такое недоверие, какое высказал здесь Иван. Но такое объяснение, однако же, не устраивает старшего брата, и он опровергает его тем, что «бесчисленное множество людей» думают так же, как он. Аргумент, надо заметить, совершенно безпомощный, поскольку истина не зависит от того принимает её или нет большинство. Однако, Иван тут же ставит новый вопрос, вопрос о том, почему люди не способны любить подобно тому, как в примере со святым, когда бы это не было «надрывом лжи», и предлагает на выбор один из двух ответов – или по причине дурных качеств, в которых они сами виноваты, или же по причине того, что эти дурные качества присуще им по природе.  В зависимости от выбранного ответа, возникают две точки зрения на вопрос о причине неспособности любви к ближним. Согласно первой, человек сам виновен в своих «дурных качествах», и это традиционная, даже не христианская, а общечеловеческая точка зрения. Согласно же второй, когда «дурные качества» человека присущи  ему по природе, он ни в чём не виноват. В независимости от того, как будет отвечать на этот вопрос Иван Карамазов, следует выслушать, как по этому вопросу учит Церковь.

Преподобный Максим Исповедник о грехопадении, по труду С.Л. Епифановича «Грехопадение человека»:

«Падение произошло в той области, в которой человек и должен был осуществить свое назначение, – в области произволения. Здесь начало зла. На зло преп. Максим смотрит под углом зрения Ареопагита, обычным, впрочем, вообще для всего греческого богословия. Зло не есть что-либо субстанциальное или имеющее бытие по естеству; оно – лишь недостаток (ελλειψις) естественной энергии, неправильное движение ее; само по себе, независимо от естественной энергии, оно – небытие (ανυπαρξία)  Обнаруживается зло лишь в свободной воле разумных существ, когда они по ложному суждению движутся помимо истинной своей Цели – Бога, в Котором только и можно найти истинную опору бытия и отделение от Которого приближает к небытию…
Свобода воли человека греховной порчей не была уничтожена. Человек мог противостоять злу. Если он преклонялся ко страстям, то в этом каждый раз виновно было его нерадение. Однако греховная порча в общем ослабила силу человеческого произволения. Наследственный грех постоянно жил в человеке, и в «страстности» плоти находил себе опору для дальнейшего развития. В естественных страстях он имел поводы для произведения разного рода «неестественных страстей». Так, тленность плоти давала все побуждения к тому, чтобы ради ее благополучия стремиться к удовольствиям и избегать страданий, словом, служить плотскому самолюбию. Грубость плоти, закрывая своей толщей силу мысленного зрения и подчиняя ум чувствам, делала почти невозможным для него духовное ведение, которое, впрочем, при греховном направлении воли не могло уже быть для него полезным. Само собой разумеется, что при таких условиях в связи с «страстностью» естества всегда развивались и основные страсти самолюбия и неведения, и ничто не могло положить предела развитию этого зла, как одна только смерть. Она была последним и страшным осуждением греховного естества».

Таким образом, если исходить из того, что грех не в произволении человека, а в самой его природе, отчего он и не способен любить ближнего, надо будет признать, что свобода воли человека была полностью уничтожена грехопадением,  и человек не может не грешить, в связи с чем грех уже не просто направление воли, а субстанция, из которой проистекает греховная воля.