Геронтий (gerontiey) wrote,
Геронтий
gerontiey

Categories:

Недоделанные пробные существа

Достоевский, как апостол антихриста ( Пост 23 )

Недоделанные пробные существа 2.9

«— Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так, действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя бы для такого, как он, человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству? ( прим. Геронтий -  это в ответ на восклицание Алёши – инквизитор не верует в Бога) На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку». И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя того, в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! Разве это не несчастье? И если бы хоть один такой очутился во главе всей этой армии, «жаждущей власти для одних только грязных благ», то неужели же не довольно хоть одного такого, чтобы вышла трагедия? Мало того: довольно и одного такого, стоящего во главе, чтобы нашлась наконец настоящая руководящая идея всего римского дела со всеми его армиями и иезуитами, высшая идея этого дела. Я тебе прямо говорю, что я твердо верую, что этот единый человек и не оскудевал никогда между стоящими во главе движения. Кто знает, может быть, случались и между римскими первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь... Впрочем, защищая мою мысль, я имею вид сочинителя, не выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.
Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг у Алеши. — Ты не веришь в бога, — прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому же, что брат смотрит на него с насмешкой. — Чем же кончается твоя поэма? — спросил он вдруг, смотря в землю, — или уж она кончена?
— Я хотел ее кончить так: когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник всё время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града». Пленник уходит.
— А старик?
 — Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее.
— И ты вместе с ним, и ты? — горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся.
— Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О господи, какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!
— А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же жить-то будешь, чем ты любить-то их будешь? — горестно восклицал Алеша. — С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не выдержишь!
 — Есть такая сила, что всё выдержит! — с холодною уже усмешкою проговорил Иван.
 — Какая сила?
— Карамазовская... сила низости карамазовской.
Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, да, да?
 — Пожалуй, и это... только до тридцати лет, может быть, и избегну, а там...
 — Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями.
— Опять-таки по-карамазовски.
Это чтобы «всё позволено»? Всё позволено, так ли, так ли? Иван нахмурился и вдруг странно как-то побледнел.
 — А, это ты подхватил вчерашнее словцо, которым так обиделся Миусов... и что так наивно выскочил и переговорил брат Дмитрий? — криво усмехнулся он. — Да, пожалуй: «всё позволено», если уж слово произнесено. Не отрекаюсь. Да и редакция Митенькина недурна. Алеша молча глядел на него.
 — Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя, — с неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы «всё позволено» я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да? Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы.
 — Литературное воровство! — вскричал Иван, переходя вдруг в какой-то восторг, — это ты украл из моей поэмы! Спасибо, однако. Вставай, Алеша, идем, пора и мне и тебе. Они вышли, но остановились у крыльца трактира.
 — Вот что, Алеша, — проговорил Иван твердым голосом, — если в самом деле хватит меня на клейкие листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу. Довольно этого тебе? Если хочешь, прими хоть за объяснение в любви. А теперь ты направо, я налево — и довольно, слышишь, довольно. То есть, если я бы завтра и не уехал (кажется, уеду наверно) и мы бы еще опять как-нибудь встретились, то уже на все эти темы ты больше со мной ни слова. Настоятельно прошу. И насчет брата Дмитрия тоже, особенно прошу тебя, даже и не заговаривай со мной никогда больше, — прибавил он вдруг раздражительно, — всё исчерпано, всё переговорено, так ли? А я тебе, с своей стороны, за это тоже одно обещание дам: когда к тридцати годам я захочу «бросить кубок об пол», то, где б ты ни был, я-таки приду еще раз переговорить с тобою... хотя бы даже из Америки, это ты знай. Нарочно приеду. Очень интересно будет и на тебя поглядеть к тому времени: каков-то ты тогда будешь? Видишь, довольно торжественное обещание. А в самом деле мы, может быть, лет на семь, на десять прощаемся. Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так еще, пожалуй, на меня рассердишься, что я тебя задержал. До свидания, целуй меня еще раз, вот так, и ступай…
    Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде. Но вдруг он тоже повернулся и почти побежал к монастырю. Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа. Поднялся опять, как вчера, ветер, и вековые сосны мрачно зашумели кругом него, когда он вошел в скитский лесок. Он почти бежал. «„Pater Seraphicus“ — это имя он откуда-то взял — откуда? — промелькнуло у Алеши. — Иван, бедный Иван, и когда же я теперь тебя увижу... Вот и скит, господи! Да, да, это он, это Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!»
 Потом он с великим недоумением припоминал несколько раз в своей жизни, как мог он вдруг, после того как расстался с Иваном, так совсем забыть о брате Дмитрии, которого утром, всего только несколько часов назад, положил непременно разыскать и не уходить без того, хотя бы пришлось даже не воротиться на эту ночь в монастырь».

Комментарий

Главный секрет инквизитора, как оказалось, состоит в том, что он не верует в Бога. Но вот вопрос – он не верит в существование Бога, или в любовь Бога к людям? Из поэмы никак нельзя сделать вывод, что инквизитор не верит в существование Бога, хотя бы потому, что он верит в существование диавола, из чего следует, что в Бога он не верит в том смысле, что не доверяет Ему, потому и о созданных Им людях говорит – недоделанные пробные существа, - из чего и открывается оккультно-гностический характер как самой поэмы, так и изображенного в ней Христа, образ которого Алёша назвал «хвалой Христу», и который, по сути, есть лже-Христос, анти-Христос, подмена действительного Христа гностической подделкой под Него. А в основе подделки лежит вера в то, что всё равно кто кого создал, Бог человека или человек Бога. Но, если так, то нет разницы и в том, кто создал мир, поскольку при такой вере и мир оказывается созданным человеком, его представлениями о мире, что и есть в сущности учение Канта, согласно которому вовсе не необходимо, чтобы Бог существовал на самом деле, поскольку доказать Его существование невозможно.  А поскольку инквизитор, действительно, более похож на масона, чем на католического кардинала, то у читателей закономерно возникает вопрос – а сам Иван не масон ли? - тем более, что о масонах вспомнил  автор поэмы.  Иван, правда, дал отрицательный ответ Алёши тем, что насмешливо посмотрел на него. Но, в сущности, чего же тут смешного, если говорить не о фактическом членстве в масонской ложе, а масонстве по духу? Очевидно ведь, что вся эта его поэма-апокриф вполне в масонском духе, с их претензией на обладание настоящим учением Христа не искаженным Церковью. И этот его разговор, что католики ненавидят масонов как собственных конкурентов, тоже вполне себе масонский взгляд на католичество, да и  Церковь вообще.

Интересно, что закончив свою поэму, Иван сам же и называет её вздором, сочиненным «бестолковым студентом», который собрался жить в своё удовольствие лет до тридцати, а там – кубок об пол! Ну и чего же тогда стоят все эти рассуждения о слёзках детей? В сущности Иван человек мелкий, и всё сказанное им как бы и не его, а как вроде бы из какого-то откровения ему самому не вполне понятного, словом то, что вне Церкви называют визионерством, а в Церкви бесовской прелестью, когда мистические откровения вполне могут совмещаться с самым ужасным развратом, раз уже всё позволено! И неужели же этот человек, исполненный нечистого духа, мог сказать о Христе нечто такое, что могло понравится православному христианину, изображенного в лице Алёши, который в этой лживой поэме умудрился разглядеть хвалу Христу, Которого Иван лишил главного – Его Божества. Великий идеалист, вместо Сына Божьего, Второго Лица св. Троицы, это хвала Христу, а не хула на Него?!

И разве настоящий Христос не постарался бы каким-то образом вразумить инквизитора, если уже допустить невозможное – Его пришествие ранее назначенного срока? Но лже-Христос, конечно, предпочтёт оставить несчастного старика в заблуждении, вместо того, чтобы подвигнуть его на покаяние. Столь же бессмысленна любовь Алёше к Ивану, поскольку в ней нет ничего христианского, ибо какой от неё толк гибнущему Ивану? Алёша вполне по обывательски посетовал Ивану, что при таких его взглядах на жизнь, кончит он плохо, что понять не сложно, ибо с лозунгом «всё позволено», какие могут быть надежды на благополучный конец? А потому поцелуй Алёшей Ивана столь же фальшив, как и поцелуй лже-Христом инквизитора, и более похож не на любовь, а на благословение на погибель. Ну, хотя бы, предложил в монастыре пожить немного, поплакал бы что ли о брате, хотя бы! Ну, нет же - живи братец как желаешь, а я от тебя не отрекусь! Ну, и что значит это «не отрекусь»? Какие практические следствия для Ивана от этого не отречения  от него Алёши, когда Бог от него отречётся? Хотя, конечно, по их странной вере, Бог никогда не от кого не отрекается, кто бы что не делал, и никакого покаяния Ему не нужно вовсе, что лже-Христос и показал, поцеловав служителя диавола – продолжай и далее, благословляю тебя, служи диаволу ради любви твоей к людям!

В конце остаётся только сформулировать ответ на вопрос о Алёши о Искуплении, который раскрыт в поэме.  А ответ будет примерно такой: поскольку виноваты все по причине греховной природы, то получается, что  вообще никто ни в чём не виноват, поскольку грех сильнее людей, за исключением малой их части «великих и сильных», а прочие же «недоделанные пробные существа» в чем могут быть виноваты, когда грех оказывается сильнее их? Таким образом, какой смысл в искуплении, когда природа по-прежнему будет являться источником греха? Таким образом, «великие и сильные» в искуплении не нуждаются, как способные своими силами следовать за Христом, а «недоделанным» оно безполезно. А потому учение о Искуплении выдумали те, кто по причине любви к «пробным существам» сочинили для них веру основанную на чуде, тайне и авторитете. Но из этого следует нечто совсем уже страшное – диавол борется с Богом по причине любви к людям, к «жалким созданиям», каковыми их создал Бог!

Есть ещё один интересный момент, когда инквизитор сказал – Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков. Откуда взялась эта цифра? Как сказал сам автор поэмы, действие происходит у него в шестнадцатом вере, а потому, если отсчитать восемь столетий назад, то получится восьмой век. Но в восьмом веке, в 787 году, состоялся Седьмой Вселенский Собор, установивший догмат об иконопочитании и анафематствоваший ересь иконоборчества.  С тех пор, в память об этом событии, Церковь установила праздник Торжество Православия, и получается, что в шестнадцатом веке именно Торжество Православия и достигнет возраста восьми веков. Таким образом, Торжество Православия и есть окончательная  победа апологетов тайной доктрины о любви к «недоделанным существам» над Церковь, основанной Христом!

Кстати будет напомнить, что действие не могло проходить в 16-ом веке поскольку Торквемада умер в 1498 году, т.е. в конце 15-го века, а потому ему было лет 78, но никак не 90 лет. Таким образом, в 16-й век Торквемада помещен сознательно, именно ради того, чтобы указать на Седьмой Вселенский Собор который по учению Достоевского и есть победа диавола над Церковью Христовой! И не надо думать, что всё это относится только к Католической Церкви, ибо в то время ещё не существовало разделения на Западную и Восточную Церкови. После этого не удивительно ли почитание Достоевского как мученика, пророка и апостола? Если же он мученик, пророк и апостол, то явно, что не от Христа, а от антихриста, а потому везде надо добавлять приставку «лже».
Tags: Достоевский
Subscribe

  • Лукавый Алёшка

    ОДНОЙ НОГОЙ В МОГИЛЕ... И В АДУ. Профессор Осипов на службе у антихриста. (ВИДЕО) » Москва - Третий Рим…

  • Софист Осипов и Святая Троица

    Прослушал часть видеолекции проф. МДА А.И. Осипова, в которой он разъяснял мусульманам христианское учение о Святой Троице. Видеолекция выложена на…

  • Несторианство в Московском Патриархате

    Смотреть 1 ч. 25 мин. - 1 час 27 мин. Источник несторианства в МП давно известен - это МДА. А лицом, воплощающим несторианскую ересь в МП, и это…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments