Геронтий (gerontiey) wrote,
Геронтий
gerontiey

Categories:

Капкан Достоевского

Достоевский, как апостол антихриста ( Пост 21)

Капкан Достоевского 2.7

«Столь уважая его, ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, — и это кто же, тот, который возлюбил его более самого себя! Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются наконец, что создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов сама же всегда и отмстит за него. Итак, неспокойство, смятение и несчастие — вот теперешний удел людей после того, как ты столь претерпел за свободу их! Великий пророк твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил ты лишь к избранным и для избранных? Но если так, то тут тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки. Правы мы были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви твоей, потому что сам не люблю тебя. И что мне скрывать от тебя? Или я не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать тебе, всё тебе уже известно, я читаю это в глазах твоих. И я ли скрою от тебя тайну нашу? Может быть, ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал тебе, показав тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию. Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы всё, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению. Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли тебя и пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано: „Тайна!“ Но тогда лишь и тогда настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими избранниками, но у тебя лишь избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая тебя, и понесли и еще понесут силы духа своего и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что на тебя же и воздвигнут свободное знамя свое. Но ты сам воздвиг это знамя. У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно. О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся. И что же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся, что правы, ибо вспомнят, до каких ужасов рабства и смятения доводила их свобода твоя. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: „Да, вы были правы, вы одни владели тайной его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих“. Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших! Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы, добытые ими, обращались в руках их лишь в камни, а когда они воротились к нам, то самые камни обратились в руках их в хлебы. Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться! И пока люди не поймут сего, они будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи? Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей — всё судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести — всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они. Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех».

Комментарий

Свой монолог, обращенный ко Христу, инквизитор продолжает вести в несторианском контексте, который наиболее ярко является в словах: «Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой», которые можно сказать Христу как человеку, но никак Христу, как  Богочеловеку, ибо зачем «порфира кесаря» Тому, Кто Бог Вседержитель, помимо Которого никто не обретёт ни покоя, ни счастья? Кроме того, если придерживаться христианского вероучения о Боге Вседержители, то следует сказать, что без воли Божией вообще ничего не происходит, и все различается только тем, что в одних случаях это благая воля Божия, на добродетель, а в других, это воля попущения, когда Бог не хочет, того, что стремится совершить человек, но поскольку у людей есть свобода желать света или тьмы, то в соответствие с желанием Бог и попускает им творить дела тьмы, когда они того желают. А потому все те замыслы, о которых говорит инквизитор, могли быть лишь попущены Господом Иисусом Христом, который сказал: «Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» (Матф.6, 27).  Но инквизитор претендует на то, чтобы помимо Христа, помимо Бога, сделать людей счастливыми хотя бы и только в этой жизни, что невозможно, если рассчитывать на собственные силы. Но тут интересно ещё и то, что вседержительство Божие отрицается, поскольку инквизитор и «иже с ним», получил тот дар, который отверг Христос – меч кесаря. Но никакого дара «могучий дух» никому дать не может, поскольку сделать более того, что попустит ему Бог в Своих целях, он не в состоянии.

К тому времени, когда Достоевский писал свой роман христианство вообще, включая не только Православие, но и Католичество и Протестантство переживало сильнейший кризис веры, а некогда христианские народы впадали уже в безбожие. Чтобы не мешать всё в одну кучу, следует иметь в виду только католиков, поскольку речь в романе только о них. Об упадке католической веры инквизитор говорит:

«Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя… Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: „Да, вы были правы, вы одни владели тайной его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих».

Однако же вышеприведенное пророчество Великого инквизитора, а, сказать точнее самого Достоевского, не исполнилось, и получилось всё с точностью до наоборот.  Как ныне видно, не желая остаться без стада, Католическая Церковь пошла за ним, в его желании свободы потакая его страстям, уже покаявшись и в инквизиции, из чего следует, что дело Великого инквизитора рухнуло, поскольку это движение к свободе вполне одобрено даже и самим Папой, и теперь даже содомский грех не препятствие для того, чтобы быть членом Католической  Церкви. Чем не свободный выбор сердца, которого, якобы, лишили их инквизиторы? И нельзя не добавить, что и то, что ныне именуется Православием, движется в туже сторону. Но если средневековая католическая вера, вера инквизитора, есть то от чего современные католики отреклись, и называть нынешнее положение вещей в христианстве как попущением Божием назвать нельзя, тогда нельзя называть попущением Божиим и средневековое католичество в целом,  при всех его искажениях, которые не имеют ничего общего с тем, о чём написал Достоевский. А из этого следует простой факт, который уже открылся – вся неприязнь Достоевского к католичеству  проистекает не из того, что Римом из желания первенствовать были искажены догматы веры, а из того, что в католичестве было по-настоящему христианским, и что объединяло его с Православием. Но из этого следует, что Достоевский воюет столько же против католичества, столько и против Православия. В самом деле,  неужели Православие не основывается на чуде, тайне и авторитете?  Точно так же, как и у католиков, у православных есть архиерейская и иерейская власть, есть церковные Таинства, и праздник Пасхи, когда празднуется чудо из чудес – Воскресение Христово. Но всё это, оказывается, дары падшего духа!

В Первом послании к Коринфянам ап. Павел пишет: «А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы еще во грехах ваших». (1Кор. 15. 17) Т.е. если нет чуда Воскресения Христова, то люди ещё не оправданы, поскольку не искуплены. А сила Искупления заключена в том Лице, что было распято на Кресте, а это Лицо Сына Божьего, пострадавшего человечеством ради искупления людей от Первородного греха, и всех прочих, т.е. основано оно именно на АВТОРИТЕТЕ, ибо с латинского оно переводится как власть. Таким образом, весь пафос Достоевского направлен против власти Христа прощать людям всякий грех, ради того, что Жертвой за грех сделался Он Сам. Точно также он воинствует против Апостольской Церкви, поскольку в ней авторитет апостолов не пререкаем, а сам Достоевский для неё является врагом.

Интересно и то деление на который инквизитор делит людей – на могучих и на слабых, что опять же связано с природой, поскольку именно по природе слабые неспособны идти за Христом, и для этих слабых даже и вечной жизни не существует – ни вечного блаженства, ни вечных мук. И именно ради любви к этим слабым людям, желая избавить их от мук хотя бы в этой жизни, некоторые из могучих, прежде служивших Христу, перешли на строну «могучего духа» от чего уже отдаёт либо манихейством, либо славянскими мифами о борьбе белобога с чернобогом. Если встать на почву христианства и задаться вопросом о том, что  всё это значит, то ответ будет однозначным – это бесовская прелесть воспроизводимая человеком, который есть сосуд диаволов, и этим сосудом является сам Достоевский, действующий подобно матерому волку. Из рассказов охотников известно, что охотник сам может сделаться добычей волка, когда идя по его следам своевременно не сообразит, что волк не пытается уйти от него, а старается зайти со спины. Точно так же читатели, пытающиеся найти скрытую премудрость в том потоке мыслей, который вливает в их сознание Достоевский, окажутся в яме с капканом, в которую столкнет их Достоевский. А, сказать точнее, это сделает не сам Достоевский, а тот «могучий дух» и «абсолютный ум», орудием которого сделался писатель.
Tags: Достоевский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments