Геронтий (gerontiey) wrote,
Геронтий
gerontiey

Categories:

Синтетический Христос

Достоевский, как апостол антихриста ( Пост 17 )

2.3 Синтетический Христос

«Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно это — узнают его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают его. Народ непобедимою силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом него, следует за ним. Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания. Солнце любви горит в его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила. Вот из толпы восклицает старик, слепой с детских лет: «Господи, исцели меня, да и я тебя узрю», и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой его видит. Народ плачет и целует землю, по которой идет он. Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: «Осанна!» «Это он, это сам он, — повторяют все, — это должен быть он, это никто как он». Он останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного знатного гражданина. Мертвый ребенок лежит весь в цветах. «Он воскресит твое дитя», — кричат из толпы плачущей матери. Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его: «Если это ты, то воскреси дитя мое!» — восклицает она, простирая к нему руки. Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его. Он глядит с состраданием, и уста его тихо и еще раз произносят: «Талифа куми» — «и восста девица». Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу. В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор. Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск. О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры, — нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе. За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража. Он останавливается пред толпой и наблюдает издали. Он всё видел, он видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось. Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его. Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании святого судилища и запирает в нее. Проходит день, настает темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь. Воздух «лавром и лимоном пахнет». Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Он один, дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит ему:
 «Это ты? ты? — Но, не получая ответа, быстро прибавляет: — Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это? Да, ты, может быть, это знаешь», — прибавил он в проникновенном раздумье, ни на мгновение не отрываясь взглядом от своего пленника».

Комментарий

Это он о средневековой Испании говорит? О стране, где ревность по Христу, пусть не всегда и по разуму, зажгла костры инквизиции? И те самые средневековые испанцы, которые вскоре откроют Америку и завоюют её во славу Христову,  узнав Христа, так легко позволили Его арестовать? Это те самые испанцы, которые в течении восьми столетий вели так называемую Реконкисту – борьбу за свободу Испании от господства мусульманских завоевателей? Для великого знатока душ человеческих, как это принято говорить о Достоевском, изображенная им картина выглядит откровенно фальшиво и даже пошло! В конце-то концов, Иван Карамазов только литературный герой, а эту поэму-апокриф придумал сам Ф.М. Достоевский. Нет никакого сомнения, что тогдашние испанцы не позволили бы инквизитору арестовать Христа, и, скорее всего, Христу пришлось бы за него заступаться. И неужели в современной Достоевскому России люди, узнавшие Христа, позволили бы его арестовать? С трудом верится в то, что даже в современной РФ люди не попытались бы за Христа заступиться – слишком сильное впечатление Он производил на людей, по причине чего  в действительности, а не в поэме, синедриону пришлось действовать ночью. Кроме того, казнить человека просто так, просто потому, что его захотелось сжечь, в средневековой Испании было невозможно, поскольку  прежде должен был состояться суд, который бы вынес приговор, о чём свидетельствует делопроизводство судов инквизиции, дожившее до наших времён. И именно благодаря этому и было подсчитано точное число людей, приговоренных к сожжению.

Да и зачем вообще было приходить Христу? Ранее Иван сказал по этому поводу – возжелал увидеть детей Своих, - как будто Христос был не Бог, Который сказал - Я с вами во все дни до скончания века. (Мф.18, 20) Неужели же это был только оборот речи? Впрочем, если Христос по природе только человек, как учит несторианство, то так оно и должно быть – соскучился вот, да и пришел!  Точно так же не могло быть и того, чтобы Он не прославил бы невинных жертв судов инквизиции, когда бы они пострадали за исполнение Его заповедей. Но что-то по сию пору ничего не слышно о мучениках Христа ради, умученных судами инквизиции, освобождавшими от казни всех, кто приносил покаяние.

В связи с оценкой Достоевским веры средневековых испанцев интересно будет получить представление о его собственной вере. В этом отношении интересное свидетельство представляет из себя письмо Достоевского из Женевы А.Н. Майкову от 16 августа 1867 года, где он рассказывает о своей беседе с И.С. Тургеневым:

«Признаюсь Вам, что я никак не мог представить себе, что можно так наивно и неловко выказывать все раны своего самолюбия, как Тургенев. И эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что они атеисты! Он объявил мне, что он окончательный атеист. Но Боже мой: деизм нам дал Христа, то есть до того высокое представление человека, что его понять нельзя без благоговения и нельзя не верить, что это идеал человечества вековечный! А что же они-то, Тургеневы, Герцены, Утины, Чернышевские, нам представили? Вместо высочайшей красоты Божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно: на что они надеются и кто за ними пойдет?».

Итак, согласно вере самого Достоевского, которую он противопоставляет атеизму Тургенева и других перечисленных лиц, то всё дело в том, что Христос «идеал человечества вековечный», открытой человечеству благодаря…деизму! Но если заглянуть в Православный молитвослов, то среди Утренних молитв, в пятой молитве святого Василия Великого найдём слова: «неизреченная сладость зрящих Твоего Лица доброту неизреченную», которые неизмеримо сильнее слов о «вековечном» идеале. И разве всё дело только в этом? Разве всё только к этому сводится? Разве главное не в том, что Христос воплотившийся Бог? Для св. Василия Великого несомненно, что наиболее важное то, что некогда «со славою Судия всех приидет, комуждо отдати по делом его», что Достоевского совершенно не волнует. А если бы волновало, то не стал бы играть в рулетку, пытаясь разбогатеть, получая вместо богатства нищету.

Дальнейшее представление о вере Достоевского даёт запись из его записной книжки. Запись сделана 16 апреля 1864 г., на следующей день после смерти первой жены:

«Мы уже потому знаем, что не весь, что человек, как физически рождающий сына, передает ему часть своей личности, так и нравственно оставляет память свою людям (NB. Пожелание вечной памяти на панихидах знаменательно), то есть входит частию своей прежней, жившей на земле личности в будущее развитие человечества. Мы наглядно видим, что память великих развивателей человека живет между людьми (равно как и злодеев развитие) и даже для человека величайшее счастье походит на них. Значит, часть этих натур входит и плотью и одушевленно в других людей. Христос весь вошел в человечество, и человек стремится преобразиться в я́ Христа как в свой идеал. Достигнув этого, он ясно увидит, что и все, достигавшие на земле этой же цели, вошли в состав его окончательной натуры, то есть в Христа. (Синтетическая натура Христа изумительна. Ведь это натура Бога, значит, Христос есть отражение Бога на земле.) Как воскреснет тогда каждое я — в общем Синтезе — трудно представить. Но живое, не умершее даже до самого достижения и отразившееся в окончательном идеале — должно ожить в жизнь окончательную, синтетическую, бесконечную. Мы будем — лица, не переставая сливаться со всем, не посягая и не женясь, и в различных разрядах (в дому отца моего обители многи суть). Всё себя тогда почувствует и познает навечно. Но как это будет, в какой форме, в какой природе, — человеку трудно и представить себе окончательно».

Ничего общего с христианством, как оно принято Священным преданием, в понимании христианства Достоевским нет и близко. Но в данном случае обращается внимание только вот на эти слова – Христос есть отражение Бога на земле. Но, как учит христианство, Господь Иисус Христос не «отражение Бога на земле», а Сам вочеловечившийся Бог, а потому здесь у Достоевского полный разрыв с исторически сложившимся христианством, т.е. с подлинной Церковью Христовой. За то вот, если воплощение Христа понимать по-несториански, когда Божество и человечество пребывают в разных ипостасях, Его не только можно, но и необходимо именовать отражением Бога на земле.
Tags: Достоевский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments