Геронтий (gerontiey) wrote,
Геронтий
gerontiey

Category:

Флоренский о Канте и Платоне

Нет системы более уклончиво-скользкой, более «лицемерной», по апостолу
Иакову, более «лукавой», по слову Спасителя, нежели философия Канта: всякое
положение ее, в с я к и й термин ее, всякий ход мысли есть: ни да, ни нет.
Вся она соткана из противоречий—не из антиномий, не из мужественных
совместных да и нет, в остроте своей утверждаемых, а из загадочных улыбок и
двусмысленных пролезаний между да и нет. Ни один термин ее не дает чистого
тона, но все— завывание. Кантовская система есть воистину система
гениальная—гениальнейшее, что было, есть и будет... по части лукавства.

Кант — великий лукавец. Его явления-феномены—в которых ничто не является;
его умопостигаемые ноумены — которые именно умом-то и не постигаются и
вообще никак не постижимы; его вещи в себе, которые оказываются именно
отнюдь не в себе и не вещами, а лишь в разуме и понятиями, к тому
же—ложными, предельными понятиями, т. е. особыми способами рассмотрения
чувственного; его чистые интуиции—пространство и время, которые именно
чистыми не могут быть созерцаемы; законченные их бесконечности— в эстетике
устанавливающие их интуитивность и расплывающиеся в беспредельном ряду
последовательных распространений— в диалектике—при опровержении
метафизической идеи мира; его априорные элементы разума, которые
постигаются только апостериори, анализом действительного опыта; его
свобода—во всем действительном
лишь сковывающая железною необходимостью, и т. д. и т. д.—все эти скользкие
движения между «да» и «нет» делали бы лукавейшего из философов неуязвимым,
и мы, вероятно, так и не узнали бы об истинном смысле его системы, если бы
не вынужден он был высказаться в единственном месте недвусмысленно—в
термине автономия.

Так в философии, но так же и в жизни: «однообразный
круговорот его жизни не мог действительно иметь иного центра, кроме него
самого»,— скажем о Канте словами Куно Фишера (История новой философии, т.
4. СПб., 1901 г., стр. 117).

Пафос самоопределения явно направлен против реальности, против того, что
заставляет определиться. Но истинная реальность — в отношении которой
только и может быть речь о самоопределении — одна: это—реализованный смысл
или осмысленная реальность, это—воплощенный Логос, это—культ. Можно
пренебречь, не подчиняясь ему, смыслом бессильным и
подчинившись,— можно торжествовать—презрением над бессмысленной мощью. Но
смыслом воплощенным пренебречь нельзя: он—сила, он требует; но воплощение
смысла не будешь презирать: он—смысл, он требует ответа. Культу можно
противопоставить лишь культ.

Но Кант, до мозга костей протестант, не знал
культа в его собственном смысле (ибо, конечно, у протестантов, поскольку
они действительно верны своим стремлениям,—не культ, а так, одни разговоры,
и—не метафизическое выхождение из своей самозамкнутости к  и н ы м  премирным
реальностям, а лишь щекотание и возбуждение своей субъективности,—
имманентизм—короче говоря, столь напирающий на нас со всех сторон
многообразно и обманно) и до мозга костей протестант Кант — не хотел знать
культа. Единственная осмысленная реальность для него сам он, и поставление
себя в безусловный центр мироздания (—существо западноевропейского духа,
нового времени—) заранее исключало из его мысли возможность определяющих
мысль реальностей вне его, заранее делало его враждебным ко всему культу и
заранее побуждало дать такую систему мысли, по которой культ был бы
невозможен.

 Это-то и достигалось чрез принципиальное и навечное разделение
смысла и реальности, духа и плоти, истины и силы—на два царства: царство
субъективных истин и царство вненистинных объективностей. Хитроумный
философ пытается заранее отвести мысль от возражений: область субъективного
он делит на две под-области, называя одну субъективною, а другую —
объективною и тем лишая нас, следовательно, возможности пользоваться при
обсуждении его системы термином «объективный» в собственном его смысле.

Напрасные хитрости: конечно, самозамкнутость кантовского духа есть вся
насквозь субъективность, какие бы дистинкции ни строил себе философ
протестантства для сокрытия своей субъективности,— так, конечно,
субъективистично и протестантское разумение Евхаристии, в какие бы
богословские тонкости ни пускались богословы. А нужна Канту, как и вообще
протестантству, субъективность— ради обеспечения своей автономии—со стороны
культа. Кант думал избавиться от культа. Но он-то и доказал, что философия
не может существовать иначе, как философией культа: Кант вслух объявляет,
что его задача объяснить, как возможно познание, как возможна наука. Но
конечно, на самом деле, для души, так сказать,—ему не требуется это
объяснение, ибо он в науку верит, как в исходную и безусловную в своем
философствовании. Но втайне вся система его говорит только об одном—о
культе: как он невозможен. Как и почему невозможен культ—вот первичный
вопрос кантовой мысли. Это—пафос Канта, может быть им даже
полусознаваемый, однако тем не менее движущий все строительство.

Но, борясь с культом, на него лишь он, хотя, может быть, и не
сознательно, опирается: все содержание философствования, терминология и
смысл основных понятий—из культа и только в культе законны. И все, что
говорит Кант,— есть аксиоматика культа, однако высказываемая Кантом с
утайкой должного ограничения и потому являющаяся ложною. Познаваемое должно
быть наглядным, в опыте данным,— бытийственным,— скажем мы. Да, именно
таков культ, это и есть его первое требование. Вещи в себе суть, но они — в
себе—непознаваемы. Да, это таинства. Но познаваемы
явления,—конечно,—явления таинств,— а это суть обряды. Область ноуменов
непостижима, но определяет жизнь: именно для того и культ—устроение жизни.
В ней—области ноуменов—свобода, и нет свободы вне ее: вот именно, только
благодатное участвование в культе освобождает, в области же
вне-культовой—существование животное, бессознательное и рабство стихиям. И
т. д. и т. д.

Не имеем сейчас возможности входить в поставленный вопрос,
это завело бы нас слишком далеко; кое-что из него будет, впрочем, уясняться
постепенно из дальнейшего. Но не в качестве парадокса, а совершенно просто,
отмечаю, что кантова философия обязана своим существованием протестантскому
культо-борству, что у нее нет никакого собственного содержания и что с
падением культо-центризма, т. е. религии, кантианство как таковое, в своих
устремлениях, разлетается без остатка,— остающееся же от разрушения
кантианства—значительно и важно, но оно—всецело из культа и, следовательно,
опять-таки стоит и падает в зависимости от сохранения или распадения
культа. И в положительной, и в отрицательной своей части кантианство
всецело зависит от культа,— от факта существования культа. Есть одно, очень
характерное свидетельство о культо-борческих импульсах кантова
философствования: философствование Платона. Дайте себе труд сопоставить
философское жизнепонимание Канта и Платона по пунктам, и вы увидите очень
простой рецепт кантианства: сохраняя платоновскую терминологию и даже связь
понятий, Кант берет жизнепонимание Платона и меняет пред ним знак—с плюса
на минус. Тогда меняются все плюсы на минусы и все минусы на плюсы во всех
положениях платонизма: так возникает кантианство.

Нечего говорить, что при
таком извращении естественных знаков у терминов и их связей извращается
самое содержание терминов и суждений с ними: все оказывается поставленным
на голову, все—вопреки не только Платону, но и смыслу языка—смыслу всего
человечества. Мысль Платона — существенно культо-центрична. Это, в
сущности, не более как философское описание и философское осознание
мистерий. Самое понятие о диалектике и диалектическом методе у Платона не
есть ли заимствование из посвятительных обрядов? Ведь во всех культах по
мере проникновения, символ углубляется, кажется новее и новее, растут слои
и слои. Замечательно, что у Сократа метод не был в собственном) смысле
диалектическим, но диалектика появляется вместе с идеями. Это путь к идеям,
к созерцанию горних сущностей. Посвящение явно изображено в «Федоне», под
символами умирания.

Так называемая философия Платона есть философия культа—культ, пережитый
глубоким и мудрым мыслителем. Не без причины наиболее существенные вопросы
Платон излагает уже в форме мифов, за многими из которых явно скрываются
переживания,— например, в «Федре», в «Государстве», повествованиях об Ире и
др. Таковы мифы-притчи Платона. Следовательно,—философский замысел Канта,
т. е. отрицание замысла Платона,— не более как отрицание культа, и, значит
тем самым Кант от культа тоже отправляется и культом всецело держится, но
ориентируясь на нем не положительно, как Платон, а отрицательно—не к нему
устремляясь, а боясь попасть на него, как пират, избегающий гавани.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments